А тут вот она, война. На вто­рой день по­вест­ка из во­ен­ко­ма­та, а на тре­тий  — по­жа­луй­те в эше­лон. Про­во­жа­ли меня все чет­ве­ро моих: Ирина, Ана­то­лий и до­че­ри  — На­стень­ка и Олюш­ка. Все ре­бя­та дер­жа­лись мо­лод­цом. Ну, у до­че­рей  — не без того, по­свер­ки­ва­ли сле­зин­ки. Ана­то­лий толь­ко пле­ча­ми передёрги­вал, как от хо­ло­да, ему к тому вре­ме­ни уже сем­на­дца­тый год шёл, а Ирина моя... Такой я её за все сем­на­дцать лет нашей сов­мест­ной жизни ни разу не видал. Ночью у меня на плече и на груди ру­ба­ха от её слёз не про­сы­ха­ла, и утром такая же ис­то­рия... При­шли на вок­зал, а я на неё от жа­ло­сти гля­деть не могу: губы от слёз рас­пух­ли, во­ло­сы из-под плат­ка вы­би­лись, и глаза мут­ные, не­смыс­лен­ные, как у тро­ну­то­го умом че­ло­ве­ка. Ко­ман­ди­ры объ­яв­ля­ют по­сад­ку, а она упала мне на грудь, руки на моей шее сце­пи­ла и вся дро­жит, будто под­руб­лен­ное де­ре­во... И де­тиш­ки её уго­ва­ри­ва­ют и я,  — ни­че­го не по­мо­га­ет! Дру­гие жен­щи­ны с му­жья­ми, с сы­но­вья­ми раз­го­ва­ри­ва­ют, а моя при­жа­лась ко мне, как лист к ветке, и толь­ко вся дро­жит, а слова вы­мол­вить не может. Я и го­во­рю ей: «Возь­ми же себя в руки, милая моя Ирин­ка! Скажи мне хоть слово на про­ща­нье». Она и го­во­рит, и за каж­дым сло­вом всхли­пы­ва­ет: «Род­нень­кий мой... Ан­дрю­ша... не уви­дим­ся... мы с тобой... боль­ше... на этом... свете...»

Тут у са­мо­го от жа­ло­сти к ней серд­це на части раз­ры­ва­ет­ся, а тут она с та­ки­ми сло­ва­ми. Долж­на бы по­ни­мать, что мне тоже не­лег­ко с ними рас­ста­вать­ся, не к тёще на блины со­брал­ся. Зло меня тут взяло. Силой я раз­нял её руки и ле­гонь­ко толк­нул в плечи. Толк­нул вроде ле­гонь­ко, а сила-то у меня была ду­ра­чья; она по­пя­ти­лась, шага три ступ­ну­ла назад и опять ко мне идёт мел­ки­ми шаж­ка­ми, руки про­тя­ги­ва­ет, а я кричу ей: «Да разве же так про­ща­ют­ся? Что ты меня рань­ше вре­ме­ни за­жи­во хо­ро­нишь?!» Ну опять обнял её, вижу, что она не в себе...

Он на по­лу­сло­ве резко обо­рвал рас­сказ, и в на­сту­пив­шей ти­ши­не я услы­шал, как у него что-то кло­ко­чет и буль­ка­ет в горле.

(М. А. Шо­ло­хов «Судь­ба че­ло­ве­ка»)

А тут вот она, война. На вто­рой день по­вест­ка из во­ен­ко­ма­та, а на тре­тий  — по­жа­луй­те в эше­лон. Про­во­жа­ли меня все чет­ве­ро моих: Ирина, Ана­то­лий и до­че­ри  — На­стень­ка и Олюш­ка. Все ре­бя­та дер­жа­лись мо­лод­цом. Ну, у до­че­рей  — не без того, по­свер­ки­ва­ли сле­зин­ки. Ана­то­лий толь­ко пле­ча­ми передёрги­вал, как от хо­ло­да, ему к тому вре­ме­ни уже сем­на­дца­тый год шёл, а Ирина моя... Такой я её за все сем­на­дцать лет нашей сов­мест­ной жизни ни разу не видал. Ночью у меня на плече и на груди ру­ба­ха от её слёз не про­сы­ха­ла, и утром такая же ис­то­рия... При­шли на вок­зал, а я на неё от жа­ло­сти гля­деть не могу: губы от слёз рас­пух­ли, во­ло­сы из-под плат­ка вы­би­лись, и глаза мут­ные, не­смыс­лен­ные, как у тро­ну­то­го умом че­ло­ве­ка. Ко­ман­ди­ры объ­яв­ля­ют по­сад­ку, а она упала мне на грудь, руки на моей шее сце­пи­ла и вся дро­жит, будто под­руб­лен­ное де­ре­во... И де­тиш­ки её уго­ва­ри­ва­ют и я,  — ни­че­го не по­мо­га­ет! Дру­гие жен­щи­ны с му­жья­ми, с сы­но­вья­ми раз­го­ва­ри­ва­ют, а моя при­жа­лась ко мне, как лист к ветке, и толь­ко вся дро­жит, а слова вы­мол­вить не может. Я и го­во­рю ей: «Возь­ми же себя в руки, милая моя Ирин­ка! Скажи мне хоть слово на про­ща­нье». Она и го­во­рит, и за каж­дым сло­вом всхли­пы­ва­ет: «Род­нень­кий мой... Ан­дрю­ша... не уви­дим­ся... мы с тобой... боль­ше... на этом... свете...»

Тут у са­мо­го от жа­ло­сти к ней серд­це на части раз­ры­ва­ет­ся, а тут она с та­ки­ми сло­ва­ми. Долж­на бы по­ни­мать, что мне тоже не­лег­ко с ними рас­ста­вать­ся, не к тёще на блины со­брал­ся. Зло меня тут взяло. Силой я раз­нял её руки и ле­гонь­ко толк­нул в плечи. Толк­нул вроде ле­гонь­ко, а сила-то у меня была ду­ра­чья; она по­пя­ти­лась, шага три ступ­ну­ла назад и опять ко мне идёт мел­ки­ми шаж­ка­ми, руки про­тя­ги­ва­ет, а я кричу ей: «Да разве же так про­ща­ют­ся? Что ты меня рань­ше вре­ме­ни за­жи­во хо­ро­нишь?!» Ну опять обнял её, вижу, что она не в себе...

Он на по­лу­сло­ве резко обо­рвал рас­сказ, и в на­сту­пив­шей ти­ши­не я услы­шал, как у него что-то кло­ко­чет и буль­ка­ет в горле.

(М. А. Шо­ло­хов «Судь­ба че­ло­ве­ка»)

А тут вот она, война. На вто­рой день по­вест­ка из во­ен­ко­ма­та, а на тре­тий  — по­жа­луй­те в эше­лон. Про­во­жа­ли меня все чет­ве­ро моих: Ирина, Ана­то­лий и до­че­ри  — На­стень­ка и Олюш­ка. Все ре­бя­та дер­жа­лись мо­лод­цом. Ну, у до­че­рей  — не без того, по­свер­ки­ва­ли сле­зин­ки. Ана­то­лий толь­ко пле­ча­ми передёрги­вал, как от хо­ло­да, ему к тому вре­ме­ни уже сем­на­дца­тый год шёл, а Ирина моя... Такой я её за все сем­на­дцать лет нашей сов­мест­ной жизни ни разу не видал. Ночью у меня на плече и на груди ру­ба­ха от её слёз не про­сы­ха­ла, и утром такая же ис­то­рия... При­шли на вок­зал, а я на неё от жа­ло­сти гля­деть не могу: губы от слёз рас­пух­ли, во­ло­сы из-под плат­ка вы­би­лись, и глаза мут­ные, не­смыс­лен­ные, как у тро­ну­то­го умом че­ло­ве­ка. Ко­ман­ди­ры объ­яв­ля­ют по­сад­ку, а она упала мне на грудь, руки на моей шее сце­пи­ла и вся дро­жит, будто под­руб­лен­ное де­ре­во... И де­тиш­ки её уго­ва­ри­ва­ют и я,  — ни­че­го не по­мо­га­ет! Дру­гие жен­щи­ны с му­жья­ми, с сы­но­вья­ми раз­го­ва­ри­ва­ют, а моя при­жа­лась ко мне, как лист к ветке, и толь­ко вся дро­жит, а слова вы­мол­вить не может. Я и го­во­рю ей: «Возь­ми же себя в руки, милая моя Ирин­ка! Скажи мне хоть слово на про­ща­нье». Она и го­во­рит, и за каж­дым сло­вом всхли­пы­ва­ет: «Род­нень­кий мой... Ан­дрю­ша... не уви­дим­ся... мы с тобой... боль­ше... на этом... свете...»

Тут у са­мо­го от жа­ло­сти к ней серд­це на части раз­ры­ва­ет­ся, а тут она с та­ки­ми сло­ва­ми. Долж­на бы по­ни­мать, что мне тоже не­лег­ко с ними рас­ста­вать­ся, не к тёще на блины со­брал­ся. Зло меня тут взяло. Силой я раз­нял её руки и ле­гонь­ко толк­нул в плечи. Толк­нул вроде ле­гонь­ко, а сила-то у меня была ду­ра­чья; она по­пя­ти­лась, шага три ступ­ну­ла назад и опять ко мне идёт мел­ки­ми шаж­ка­ми, руки про­тя­ги­ва­ет, а я кричу ей: «Да разве же так про­ща­ют­ся? Что ты меня рань­ше вре­ме­ни за­жи­во хо­ро­нишь?!» Ну опять обнял её, вижу, что она не в себе...

Он на по­лу­сло­ве резко обо­рвал рас­сказ, и в на­сту­пив­шей ти­ши­не я услы­шал, как у него что-то кло­ко­чет и буль­ка­ет в горле.

(М. А. Шо­ло­хов «Судь­ба че­ло­ве­ка»)