Никто не стес­нял моей сво­бо­ды. Я делал что хотел, осо­бен­но с тех пор, как я рас­стал­ся с по­след­ним моим гу­вер­не­ром-фран­цу­зом, ко­то­рый никак не мог при­вык­нуть к мысли, что он упал «как бомба» (comme une bombe) в Рос­сию, и с оже­сто­чен­ным вы­ра­же­ни­ем на лице по целым дням ва­лял­ся на по­сте­ли. Отец об­хо­дил­ся со мной рав­но­душ­но-лас­ко­во; ма­туш­ка почти не об­ра­ща­ла на меня вни­ма­ния, хотя у ней, кроме меня, не было детей: дру­гие за­бо­ты ее по­гло­ща­ли. Мой отец, че­ло­век еще мо­ло­дой и очень кра­си­вый, же­нил­ся на ней по рас­че­ту; она была стар­ше его де­ся­тью го­да­ми. Ма­туш­ка моя вела пе­чаль­ную жизнь: бес­пре­стан­но вол­но­ва­лась, рев­но­ва­ла, сер­ди­лась  — но не в при­сут­ствии отца; она очень его бо­я­лась, а он дер­жал­ся стро­го, хо­лод­но, от­да­лен­но... Я не видал че­ло­ве­ка более изыс­кан­но спо­кой­но­го, са­мо­уве­рен­но­го и са­мо­власт­но­го.

Я ни­ко­гда не за­бу­ду пер­вых не­дель, про­ве­ден­ных мною на даче. По­го­да сто­я­ла чу­дес­ная; мы пе­ре­еха­ли из го­ро­да де­вя­то­го мая, в самый Ни­ко­лин день. Я гулял  — то в саду нашей дачи, то по Не­скуч­но­му, то за за­ста­вой; брал с собою какую-ни­будь книгу  — курс Кай­да­но­ва, на­при­мер,  — но редко ее раз­вер­ты­вал, а боль­ше вслух читал стихи, ко­то­рых знал очень много на па­мять; кровь бро­ди­ла во мне, и серд­це ныло  — так слад­ко и смеш­но: я всё ждал, робел чего-то и всему ди­вил­ся и весь был на­го­то­ве; фан­та­зия иг­ра­ла и но­си­лась быст­ро во­круг одних и тех же пред­став­ле­ний, как на заре стри­жи во­круг ко­ло­коль­ни; я за­ду­мы­вал­ся, гру­стил и даже пла­кал; но и сквозь слезы и сквозь грусть, на­ве­ян­ную то пе­ву­чим сти­хом, то кра­со­тою ве­че­ра, про­сту­па­ло, как ве­сен­няя трав­ка, ра­дост­ное чув­ство мо­ло­дой, за­ки­па­ю­щей жизни.

У меня была вер­хо­вая ло­шад­ка, я сам ее сед­лал и уез­жал один куда-ни­будь по­даль­ше, пус­кал­ся вскачь и во­об­ра­жал себя ры­ца­рем на тур­ни­ре  — как ве­се­ло дул мне в уши ветер!  — или, об­ра­тив лицо к небу, при­ни­мал его си­я­ю­щий свет и ла­зурь в раз­вер­стую душу.

Пом­нит­ся, в то время образ жен­щи­ны, при­зрак жен­ской любви почти ни­ко­гда не воз­ни­кал опре­де­лен­ны­ми очер­та­ни­я­ми в моем уме; но во всем, что я думал, во всем, что я ощу­щал, та­и­лось по­лу­со­знан­ное, стыд­ли­вое пред­чув­ствие чего-то но­во­го, не­ска­зан­но слад­ко­го, жен­ско­го...

Это пред­чув­ствие, это ожи­да­ние про­ник­ло весь мой со­став: я дышал им, оно ка­ти­лось по моим жилам в каж­дой капле крови... ему было суж­де­но скоро сбыть­ся.

(И. С. Тур­ге­нев, «Пер­вая лю­бовь»)

Никто не стес­нял моей сво­бо­ды. Я делал что хотел, осо­бен­но с тех пор, как я рас­стал­ся с по­след­ним моим гу­вер­не­ром-фран­цу­зом, ко­то­рый никак не мог при­вык­нуть к мысли, что он упал «как бомба» (comme une bombe) в Рос­сию, и с оже­сто­чен­ным вы­ра­же­ни­ем на лице по целым дням ва­лял­ся на по­сте­ли. Отец об­хо­дил­ся со мной рав­но­душ­но-лас­ко­во; ма­туш­ка почти не об­ра­ща­ла на меня вни­ма­ния, хотя у ней, кроме меня, не было детей: дру­гие за­бо­ты ее по­гло­ща­ли. Мой отец, че­ло­век еще мо­ло­дой и очень кра­си­вый, же­нил­ся на ней по рас­че­ту; она была стар­ше его де­ся­тью го­да­ми. Ма­туш­ка моя вела пе­чаль­ную жизнь: бес­пре­стан­но вол­но­ва­лась, рев­но­ва­ла, сер­ди­лась  — но не в при­сут­ствии отца; она очень его бо­я­лась, а он дер­жал­ся стро­го, хо­лод­но, от­да­лен­но... Я не видал че­ло­ве­ка более изыс­кан­но спо­кой­но­го, са­мо­уве­рен­но­го и са­мо­власт­но­го.

Я ни­ко­гда не за­бу­ду пер­вых не­дель, про­ве­ден­ных мною на даче. По­го­да сто­я­ла чу­дес­ная; мы пе­ре­еха­ли из го­ро­да де­вя­то­го мая, в самый Ни­ко­лин день. Я гулял  — то в саду нашей дачи, то по Не­скуч­но­му, то за за­ста­вой; брал с собою какую-ни­будь книгу  — курс Кай­да­но­ва, на­при­мер,  — но редко ее раз­вер­ты­вал, а боль­ше вслух читал стихи, ко­то­рых знал очень много на па­мять; кровь бро­ди­ла во мне, и серд­це ныло  — так слад­ко и смеш­но: я всё ждал, робел чего-то и всему ди­вил­ся и весь был на­го­то­ве; фан­та­зия иг­ра­ла и но­си­лась быст­ро во­круг одних и тех же пред­став­ле­ний, как на заре стри­жи во­круг ко­ло­коль­ни; я за­ду­мы­вал­ся, гру­стил и даже пла­кал; но и сквозь слезы и сквозь грусть, на­ве­ян­ную то пе­ву­чим сти­хом, то кра­со­тою ве­че­ра, про­сту­па­ло, как ве­сен­няя трав­ка, ра­дост­ное чув­ство мо­ло­дой, за­ки­па­ю­щей жизни.

У меня была вер­хо­вая ло­шад­ка, я сам ее сед­лал и уез­жал один куда-ни­будь по­даль­ше, пус­кал­ся вскачь и во­об­ра­жал себя ры­ца­рем на тур­ни­ре  — как ве­се­ло дул мне в уши ветер!  — или, об­ра­тив лицо к небу, при­ни­мал его си­я­ю­щий свет и ла­зурь в раз­вер­стую душу.

Пом­нит­ся, в то время образ жен­щи­ны, при­зрак жен­ской любви почти ни­ко­гда не воз­ни­кал опре­де­лен­ны­ми очер­та­ни­я­ми в моем уме; но во всем, что я думал, во всем, что я ощу­щал, та­и­лось по­лу­со­знан­ное, стыд­ли­вое пред­чув­ствие чего-то но­во­го, не­ска­зан­но слад­ко­го, жен­ско­го...

Это пред­чув­ствие, это ожи­да­ние про­ник­ло весь мой со­став: я дышал им, оно ка­ти­лось по моим жилам в каж­дой капле крови... ему было суж­де­но скоро сбыть­ся.

(И. С. Тур­ге­нев, «Пер­вая лю­бовь»)

Никто не стес­нял моей сво­бо­ды. Я делал что хотел, осо­бен­но с тех пор, как я рас­стал­ся с по­след­ним моим гу­вер­не­ром-фран­цу­зом, ко­то­рый никак не мог при­вык­нуть к мысли, что он упал «как бомба» (comme une bombe) в Рос­сию, и с оже­сто­чен­ным вы­ра­же­ни­ем на лице по целым дням ва­лял­ся на по­сте­ли. Отец об­хо­дил­ся со мной рав­но­душ­но-лас­ко­во; ма­туш­ка почти не об­ра­ща­ла на меня вни­ма­ния, хотя у ней, кроме меня, не было детей: дру­гие за­бо­ты ее по­гло­ща­ли. Мой отец, че­ло­век еще мо­ло­дой и очень кра­си­вый, же­нил­ся на ней по рас­че­ту; она была стар­ше его де­ся­тью го­да­ми. Ма­туш­ка моя вела пе­чаль­ную жизнь: бес­пре­стан­но вол­но­ва­лась, рев­но­ва­ла, сер­ди­лась  — но не в при­сут­ствии отца; она очень его бо­я­лась, а он дер­жал­ся стро­го, хо­лод­но, от­да­лен­но... Я не видал че­ло­ве­ка более изыс­кан­но спо­кой­но­го, са­мо­уве­рен­но­го и са­мо­власт­но­го.

Я ни­ко­гда не за­бу­ду пер­вых не­дель, про­ве­ден­ных мною на даче. По­го­да сто­я­ла чу­дес­ная; мы пе­ре­еха­ли из го­ро­да де­вя­то­го мая, в самый Ни­ко­лин день. Я гулял  — то в саду нашей дачи, то по Не­скуч­но­му, то за за­ста­вой; брал с собою какую-ни­будь книгу  — курс Кай­да­но­ва, на­при­мер,  — но редко ее раз­вер­ты­вал, а боль­ше вслух читал стихи, ко­то­рых знал очень много на па­мять; кровь бро­ди­ла во мне, и серд­це ныло  — так слад­ко и смеш­но: я всё ждал, робел чего-то и всему ди­вил­ся и весь был на­го­то­ве; фан­та­зия иг­ра­ла и но­си­лась быст­ро во­круг одних и тех же пред­став­ле­ний, как на заре стри­жи во­круг ко­ло­коль­ни; я за­ду­мы­вал­ся, гру­стил и даже пла­кал; но и сквозь слезы и сквозь грусть, на­ве­ян­ную то пе­ву­чим сти­хом, то кра­со­тою ве­че­ра, про­сту­па­ло, как ве­сен­няя трав­ка, ра­дост­ное чув­ство мо­ло­дой, за­ки­па­ю­щей жизни.

У меня была вер­хо­вая ло­шад­ка, я сам ее сед­лал и уез­жал один куда-ни­будь по­даль­ше, пус­кал­ся вскачь и во­об­ра­жал себя ры­ца­рем на тур­ни­ре  — как ве­се­ло дул мне в уши ветер!  — или, об­ра­тив лицо к небу, при­ни­мал его си­я­ю­щий свет и ла­зурь в раз­вер­стую душу.

Пом­нит­ся, в то время образ жен­щи­ны, при­зрак жен­ской любви почти ни­ко­гда не воз­ни­кал опре­де­лен­ны­ми очер­та­ни­я­ми в моем уме; но во всем, что я думал, во всем, что я ощу­щал, та­и­лось по­лу­со­знан­ное, стыд­ли­вое пред­чув­ствие чего-то но­во­го, не­ска­зан­но слад­ко­го, жен­ско­го...

Это пред­чув­ствие, это ожи­да­ние про­ник­ло весь мой со­став: я дышал им, оно ка­ти­лось по моим жилам в каж­дой капле крови... ему было суж­де­но скоро сбыть­ся.

(И. С. Тур­ге­нев, «Пер­вая лю­бовь»)