Утрен­няя заря толь­ко что на­чи­на­ет окра­ши­вать не­бо­склон над Сапун-горою; темно-синяя по­верх­ность моря сбро­си­ла с себя уже су­мрак ночи и ждет пер­во­го луча, чтобы за­иг­рать ве­се­лым блес­ком; с бухты несет хо­ло­дом и ту­ма­ном; снега нет  — все черно, но утрен­ний рез­кий мороз хва­та­ет за лицо и тре­щит под но­га­ми, и да­ле­кий не­умол­ка­е­мый гул моря, из­ред­ка пре­ры­ва­е­мый рас­ка­ти­сты­ми вы­стре­ла­ми в Се­ва­сто­по­ле, один на­ру­ша­ет ти­ши­ну утра. На ко­раб­лях глухо бьет вось­мая склян­ка. На Се­вер­ной ден­ная де­я­тель­ность по­не­мно­гу на­чи­на­ет за­ме­нять спо­кой­ствие ночи: где про­шла смена ча­со­вых, по­бря­ки­вая ру­жья­ми; где док­тор уже спе­шит к гос­пи­та­лю; где сол­да­тик вылез из зем­лян­ки, моет оле­де­не­лой водой за­го­ре­лое лицо и, обо­ро­тясь на за­рдев­ший­ся во­сток, быст­ро кре­стясь, мо­лит­ся Богу; где вы­со­кая тя­же­лая ма­д­жа­ра на вер­блю­дах со скри­пом про­та­щи­лась на клад­би­ще хо­ро­нить окро­вав­лен­ных по­кой­ни­ков, ко­то­ры­ми она чуть не до­вер­ху на­ло­же­на... Вы под­хо­ди­те к при­ста­ни  — осо­бен­ный запах ка­мен­но­го угля, на­во­за, сы­ро­сти и го­вя­ди­ны по­ра­жа­ет вас; ты­ся­чи раз­но­род­ных пред­ме­тов  — дрова, мясо, туры, мука, же­ле­зо и т. п.  — кучей лежат около при­ста­ни; сол­да­ты раз­ных пол­ков, с меш­ка­ми и ру­жья­ми, без меш­ков и без ружей, тол­пят­ся тут, курят, бра­нят­ся, пе­ре­тас­ки­ва­ют тя­же­сти на па­ро­ход, ко­то­рый, ды­мясь, стоит около по­мо­ста; воль­ные ялики, на­пол­нен­ные вся­ко­го рода на­ро­дом  — сол­да­та­ми, мо­ря­ка­ми, куп­ца­ми, жен­щи­на­ми,  — при­ча­ли­ва­ют и от­ча­ли­ва­ют от при­ста­ни.  — На Граф­скую, ваше бла­го­ро­дие? По­жа­луй­те,  — пред­ла­га­ют вам свои услу­ги два или три от­став­ных мат­ро­са, вста­вая из яли­ков. Вы вы­би­ра­е­те тот, ко­то­рый к вам по­бли­же, ша­га­е­те через по­лу­сгнив­ший труп какой-то гне­дой ло­ша­ди, ко­то­рая тут в грязи лежит около лодки, и про­хо­ди­те к рулю. Вы от­ча­ли­ли от бе­ре­га. Кру­гом вас бле­стя­щее уже на утрен­нем солн­це море, впе­ре­ди  — ста­рый мат­рос в вер­блю­жьем паль­то и мо­ло­дой бе­ло­го­ло­вый маль­чик, ко­то­рые молча усерд­но ра­бо­та­ют вес­ла­ми. Вы смот­ри­те и на по­ло­са­тые гро­ма­ды ко­раб­лей, близ­ко и да­ле­ко рас­сы­пан­ных по бухте, и на чер­ные не­боль­шие точки шлю­пок, дви­жу­щих­ся по бле­стя­щей ла­зу­ри, и на кра­си­вые свет­лые стро­е­ния го­ро­да, окра­шен­ные ро­зо­вы­ми лу­ча­ми утрен­не­го солн­ца, вид­не­ю­щи­е­ся на той сто­ро­не, и на пе­ня­щу­ю­ся белую линию бона и за­топ­лен­ных ко­раб­лей, от ко­то­рых кой-где груст­но тор­чат чер­ные концы мачт, и на да­ле­кий не­при­я­тель­ский флот, ма­я­ча­щий на хру­сталь­ном го­ри­зон­те моря, и на пе­ня­щи­е­ся струи, в ко­то­рых пры­га­ют со­ля­ные пу­зы­ри­ки, под­ни­ма­е­мые вес­ла­ми; вы слу­ша­е­те рав­но­мер­ные звуки уда­ров весел, звуки го­ло­сов, по воде до­ле­та­ю­щих до вас, и ве­ли­че­ствен­ные звуки стрель­бы, ко­то­рая, как вам ка­жет­ся, уси­ли­ва­ет­ся в Се­ва­сто­по­ле.

(Л. Н. Тол­стой, «Се­ва­сто­поль­ские рас­ска­зы»,

глава «Се­ва­сто­поль в де­каб­ре ме­ся­це»)

Утрен­няя заря толь­ко что на­чи­на­ет окра­ши­вать не­бо­склон над Сапун-горою; темно-синяя по­верх­ность моря сбро­си­ла с себя уже су­мрак ночи и ждет пер­во­го луча, чтобы за­иг­рать ве­се­лым блес­ком; с бухты несет хо­ло­дом и ту­ма­ном; снега нет  — все черно, но утрен­ний рез­кий мороз хва­та­ет за лицо и тре­щит под но­га­ми, и да­ле­кий не­умол­ка­е­мый гул моря, из­ред­ка пре­ры­ва­е­мый рас­ка­ти­сты­ми вы­стре­ла­ми в Се­ва­сто­по­ле, один на­ру­ша­ет ти­ши­ну утра. На ко­раб­лях глухо бьет вось­мая склян­ка. На Се­вер­ной ден­ная де­я­тель­ность по­не­мно­гу на­чи­на­ет за­ме­нять спо­кой­ствие ночи: где про­шла смена ча­со­вых, по­бря­ки­вая ру­жья­ми; где док­тор уже спе­шит к гос­пи­та­лю; где сол­да­тик вылез из зем­лян­ки, моет оле­де­не­лой водой за­го­ре­лое лицо и, обо­ро­тясь на за­рдев­ший­ся во­сток, быст­ро кре­стясь, мо­лит­ся Богу; где вы­со­кая тя­же­лая ма­д­жа­ра на вер­блю­дах со скри­пом про­та­щи­лась на клад­би­ще хо­ро­нить окро­вав­лен­ных по­кой­ни­ков, ко­то­ры­ми она чуть не до­вер­ху на­ло­же­на... Вы под­хо­ди­те к при­ста­ни  — осо­бен­ный запах ка­мен­но­го угля, на­во­за, сы­ро­сти и го­вя­ди­ны по­ра­жа­ет вас; ты­ся­чи раз­но­род­ных пред­ме­тов  — дрова, мясо, туры, мука, же­ле­зо и т. п.  — кучей лежат около при­ста­ни; сол­да­ты раз­ных пол­ков, с меш­ка­ми и ру­жья­ми, без меш­ков и без ружей, тол­пят­ся тут, курят, бра­нят­ся, пе­ре­тас­ки­ва­ют тя­же­сти на па­ро­ход, ко­то­рый, ды­мясь, стоит около по­мо­ста; воль­ные ялики, на­пол­нен­ные вся­ко­го рода на­ро­дом  — сол­да­та­ми, мо­ря­ка­ми, куп­ца­ми, жен­щи­на­ми,  — при­ча­ли­ва­ют и от­ча­ли­ва­ют от при­ста­ни.  — На Граф­скую, ваше бла­го­ро­дие? По­жа­луй­те,  — пред­ла­га­ют вам свои услу­ги два или три от­став­ных мат­ро­са, вста­вая из яли­ков. Вы вы­би­ра­е­те тот, ко­то­рый к вам по­бли­же, ша­га­е­те через по­лу­сгнив­ший труп какой-то гне­дой ло­ша­ди, ко­то­рая тут в грязи лежит около лодки, и про­хо­ди­те к рулю. Вы от­ча­ли­ли от бе­ре­га. Кру­гом вас бле­стя­щее уже на утрен­нем солн­це море, впе­ре­ди  — ста­рый мат­рос в вер­блю­жьем паль­то и мо­ло­дой бе­ло­го­ло­вый маль­чик, ко­то­рые молча усерд­но ра­бо­та­ют вес­ла­ми. Вы смот­ри­те и на по­ло­са­тые гро­ма­ды ко­раб­лей, близ­ко и да­ле­ко рас­сы­пан­ных по бухте, и на чер­ные не­боль­шие точки шлю­пок, дви­жу­щих­ся по бле­стя­щей ла­зу­ри, и на кра­си­вые свет­лые стро­е­ния го­ро­да, окра­шен­ные ро­зо­вы­ми лу­ча­ми утрен­не­го солн­ца, вид­не­ю­щи­е­ся на той сто­ро­не, и на пе­ня­щу­ю­ся белую линию бона и за­топ­лен­ных ко­раб­лей, от ко­то­рых кой-где груст­но тор­чат чер­ные концы мачт, и на да­ле­кий не­при­я­тель­ский флот, ма­я­ча­щий на хру­сталь­ном го­ри­зон­те моря, и на пе­ня­щи­е­ся струи, в ко­то­рых пры­га­ют со­ля­ные пу­зы­ри­ки, под­ни­ма­е­мые вес­ла­ми; вы слу­ша­е­те рав­но­мер­ные звуки уда­ров весел, звуки го­ло­сов, по воде до­ле­та­ю­щих до вас, и ве­ли­че­ствен­ные звуки стрель­бы, ко­то­рая, как вам ка­жет­ся, уси­ли­ва­ет­ся в Се­ва­сто­по­ле.

(Л. Н. Тол­стой, «Се­ва­сто­поль­ские рас­ска­зы»,

глава «Се­ва­сто­поль в де­каб­ре ме­ся­це»)

Утрен­няя заря толь­ко что на­чи­на­ет окра­ши­вать не­бо­склон над Сапун-горою; темно-синяя по­верх­ность моря сбро­си­ла с себя уже су­мрак ночи и ждет пер­во­го луча, чтобы за­иг­рать ве­се­лым блес­ком; с бухты несет хо­ло­дом и ту­ма­ном; снега нет  — все черно, но утрен­ний рез­кий мороз хва­та­ет за лицо и тре­щит под но­га­ми, и да­ле­кий не­умол­ка­е­мый гул моря, из­ред­ка пре­ры­ва­е­мый рас­ка­ти­сты­ми вы­стре­ла­ми в Се­ва­сто­по­ле, один на­ру­ша­ет ти­ши­ну утра. На ко­раб­лях глухо бьет вось­мая склян­ка. На Се­вер­ной ден­ная де­я­тель­ность по­не­мно­гу на­чи­на­ет за­ме­нять спо­кой­ствие ночи: где про­шла смена ча­со­вых, по­бря­ки­вая ру­жья­ми; где док­тор уже спе­шит к гос­пи­та­лю; где сол­да­тик вылез из зем­лян­ки, моет оле­де­не­лой водой за­го­ре­лое лицо и, обо­ро­тясь на за­рдев­ший­ся во­сток, быст­ро кре­стясь, мо­лит­ся Богу; где вы­со­кая тя­же­лая ма­д­жа­ра на вер­блю­дах со скри­пом про­та­щи­лась на клад­би­ще хо­ро­нить окро­вав­лен­ных по­кой­ни­ков, ко­то­ры­ми она чуть не до­вер­ху на­ло­же­на... Вы под­хо­ди­те к при­ста­ни  — осо­бен­ный запах ка­мен­но­го угля, на­во­за, сы­ро­сти и го­вя­ди­ны по­ра­жа­ет вас; ты­ся­чи раз­но­род­ных пред­ме­тов  — дрова, мясо, туры, мука, же­ле­зо и т. п.  — кучей лежат около при­ста­ни; сол­да­ты раз­ных пол­ков, с меш­ка­ми и ру­жья­ми, без меш­ков и без ружей, тол­пят­ся тут, курят, бра­нят­ся, пе­ре­тас­ки­ва­ют тя­же­сти на па­ро­ход, ко­то­рый, ды­мясь, стоит около по­мо­ста; воль­ные ялики, на­пол­нен­ные вся­ко­го рода на­ро­дом  — сол­да­та­ми, мо­ря­ка­ми, куп­ца­ми, жен­щи­на­ми,  — при­ча­ли­ва­ют и от­ча­ли­ва­ют от при­ста­ни.  — На Граф­скую, ваше бла­го­ро­дие? По­жа­луй­те,  — пред­ла­га­ют вам свои услу­ги два или три от­став­ных мат­ро­са, вста­вая из яли­ков. Вы вы­би­ра­е­те тот, ко­то­рый к вам по­бли­же, ша­га­е­те через по­лу­сгнив­ший труп какой-то гне­дой ло­ша­ди, ко­то­рая тут в грязи лежит около лодки, и про­хо­ди­те к рулю. Вы от­ча­ли­ли от бе­ре­га. Кру­гом вас бле­стя­щее уже на утрен­нем солн­це море, впе­ре­ди  — ста­рый мат­рос в вер­блю­жьем паль­то и мо­ло­дой бе­ло­го­ло­вый маль­чик, ко­то­рые молча усерд­но ра­бо­та­ют вес­ла­ми. Вы смот­ри­те и на по­ло­са­тые гро­ма­ды ко­раб­лей, близ­ко и да­ле­ко рас­сы­пан­ных по бухте, и на чер­ные не­боль­шие точки шлю­пок, дви­жу­щих­ся по бле­стя­щей ла­зу­ри, и на кра­си­вые свет­лые стро­е­ния го­ро­да, окра­шен­ные ро­зо­вы­ми лу­ча­ми утрен­не­го солн­ца, вид­не­ю­щи­е­ся на той сто­ро­не, и на пе­ня­щу­ю­ся белую линию бона и за­топ­лен­ных ко­раб­лей, от ко­то­рых кой-где груст­но тор­чат чер­ные концы мачт, и на да­ле­кий не­при­я­тель­ский флот, ма­я­ча­щий на хру­сталь­ном го­ри­зон­те моря, и на пе­ня­щи­е­ся струи, в ко­то­рых пры­га­ют со­ля­ные пу­зы­ри­ки, под­ни­ма­е­мые вес­ла­ми; вы слу­ша­е­те рав­но­мер­ные звуки уда­ров весел, звуки го­ло­сов, по воде до­ле­та­ю­щих до вас, и ве­ли­че­ствен­ные звуки стрель­бы, ко­то­рая, как вам ка­жет­ся, уси­ли­ва­ет­ся в Се­ва­сто­по­ле.

(Л. Н. Тол­стой, «Се­ва­сто­поль­ские рас­ска­зы»,

глава «Се­ва­сто­поль в де­каб­ре ме­ся­це»)