Ака­кий Ака­ки­е­вич начал было от­го­ва­ри­вать­ся, но все стали го­во­рить, что не­учти­во, что про­сто стыд и срам, и он уж никак не мог от­ка­зать­ся. Впро­чем, ему потом сде­ла­лось при­ят­но, когда вспом­нил, что он будет иметь чрез то слу­чай прой­тись даже и вве­че­ру в новой ши­не­ли. Этот весь день был для Ака­кия Ака­ки­е­ви­ча точно самый боль­шой тор­же­ствен­ный празд­ник. Он воз­вра­тил­ся домой в самом счаст­ли­вом рас­по­ло­же­нии духа, ски­нул ши­нель и по­ве­сил её бе­реж­но на стене, на­лю­бо­вав­шись ещё раз сук­ном и под­клад­кой, и потом на­роч­но вы­та­щил, для срав­не­нья, преж­ний капот свой, со­вер­шен­но рас­полз­ший­ся. Он взгля­нул на него, и сам даже за­сме­ял­ся: такая была далёкая раз­ни­ца! И долго ещё потом за обе­дом он всё усме­хал­ся, как толь­ко при­хо­ди­ло ему на ум по­ло­же­ние, в ко­то­ром на­хо­дил­ся капот. По­обе­дал он ве­се­ло и после обеда уж ни­че­го не писал, ни­ка­ких бумаг, а так не­множ­ко по­си­ба­рит­ство­вал на по­сте­ле, пока не по­тем­не­ло. Потом, не за­тя­ги­вая дела, одел­ся, надел на плеча ши­нель и вышел на улицу. Где имен­но жил при­гла­сив­ший чи­нов­ник, к со­жа­ле­нию, не можем ска­зать: па­мять на­чи­на­ет нам силь­но из­ме­нять, и всё, что ни есть в Пе­тер­бур­ге, все улицы и домы сли­лись и сме­ша­лись так в го­ло­ве, что весь­ма труд­но до­стать от­ту­да что-ни­будь в по­ря­доч­ном виде. Как бы то ни было, но верно, по край­ней мере, то, что чи­нов­ник жил в луч­шей части го­ро­да,  — стало быть, очень не близ­ко от Ака­кия Ака­ки­е­ви­ча. Сна­ча­ла надо было Ака­кию Ака­ки­е­ви­чу прой­ти кое-какие пу­стын­ные улицы с тощим осве­ще­ни­ем, но по мере при­бли­же­ния к квар­ти­ре чи­нов­ни­ка улицы ста­но­ви­лись живее, населённей и силь­нее осве­ще­ны. Пе­ше­хо­ды стали мель­кать чаще, на­ча­ли по­па­дать­ся и дамы, кра­си­во оде­тые, на муж­чи­нах по­па­да­лись боб­ро­вые во­рот­ни­ки, реже встре­ча­лись вань­ки с де­ре­вян­ны­ми ре­шет­ча­ты­ми сво­и­ми сан­ка­ми, уты­кан­ны­ми по­зо­ло­чен­ны­ми гвоз­доч­ка­ми,  — на­про­тив, всё по­па­да­лись ли­ха­чи в ма­ли­но­вых бар­хат­ных шап­ках, с ла­ки­ро­ван­ны­ми сан­ка­ми, с мед­ве­жьи­ми оде­я­ла­ми, и про­ле­та­ли улицу, визжа колёсами по снегу, ка­ре­ты с убран­ны­ми коз­ла­ми. Ака­кий Ака­ки­е­вич гля­дел на всё это, как на но­вость. Он уже не­сколь­ко лет не вы­хо­дил по ве­че­рам на улицу.

(Н. В. Го­голь. «Ши­нель»)

Ака­кий Ака­ки­е­вич начал было от­го­ва­ри­вать­ся, но все стали го­во­рить, что не­учти­во, что про­сто стыд и срам, и он уж никак не мог от­ка­зать­ся. Впро­чем, ему потом сде­ла­лось при­ят­но, когда вспом­нил, что он будет иметь чрез то слу­чай прой­тись даже и вве­че­ру в новой ши­не­ли. Этот весь день был для Ака­кия Ака­ки­е­ви­ча точно самый боль­шой тор­же­ствен­ный празд­ник. Он воз­вра­тил­ся домой в самом счаст­ли­вом рас­по­ло­же­нии духа, ски­нул ши­нель и по­ве­сил её бе­реж­но на стене, на­лю­бо­вав­шись ещё раз сук­ном и под­клад­кой, и потом на­роч­но вы­та­щил, для срав­не­нья, преж­ний капот свой, со­вер­шен­но рас­полз­ший­ся. Он взгля­нул на него, и сам даже за­сме­ял­ся: такая была далёкая раз­ни­ца! И долго ещё потом за обе­дом он всё усме­хал­ся, как толь­ко при­хо­ди­ло ему на ум по­ло­же­ние, в ко­то­ром на­хо­дил­ся капот. По­обе­дал он ве­се­ло и после обеда уж ни­че­го не писал, ни­ка­ких бумаг, а так не­множ­ко по­си­ба­рит­ство­вал на по­сте­ле, пока не по­тем­не­ло. Потом, не за­тя­ги­вая дела, одел­ся, надел на плеча ши­нель и вышел на улицу. Где имен­но жил при­гла­сив­ший чи­нов­ник, к со­жа­ле­нию, не можем ска­зать: па­мять на­чи­на­ет нам силь­но из­ме­нять, и всё, что ни есть в Пе­тер­бур­ге, все улицы и домы сли­лись и сме­ша­лись так в го­ло­ве, что весь­ма труд­но до­стать от­ту­да что-ни­будь в по­ря­доч­ном виде. Как бы то ни было, но верно, по край­ней мере, то, что чи­нов­ник жил в луч­шей части го­ро­да,  — стало быть, очень не близ­ко от Ака­кия Ака­ки­е­ви­ча. Сна­ча­ла надо было Ака­кию Ака­ки­е­ви­чу прой­ти кое-какие пу­стын­ные улицы с тощим осве­ще­ни­ем, но по мере при­бли­же­ния к квар­ти­ре чи­нов­ни­ка улицы ста­но­ви­лись живее, населённей и силь­нее осве­ще­ны. Пе­ше­хо­ды стали мель­кать чаще, на­ча­ли по­па­дать­ся и дамы, кра­си­во оде­тые, на муж­чи­нах по­па­да­лись боб­ро­вые во­рот­ни­ки, реже встре­ча­лись вань­ки с де­ре­вян­ны­ми ре­шет­ча­ты­ми сво­и­ми сан­ка­ми, уты­кан­ны­ми по­зо­ло­чен­ны­ми гвоз­доч­ка­ми,  — на­про­тив, всё по­па­да­лись ли­ха­чи в ма­ли­но­вых бар­хат­ных шап­ках, с ла­ки­ро­ван­ны­ми сан­ка­ми, с мед­ве­жьи­ми оде­я­ла­ми, и про­ле­та­ли улицу, визжа колёсами по снегу, ка­ре­ты с убран­ны­ми коз­ла­ми. Ака­кий Ака­ки­е­вич гля­дел на всё это, как на но­вость. Он уже не­сколь­ко лет не вы­хо­дил по ве­че­рам на улицу.

(Н. В. Го­голь. «Ши­нель»)

Ака­кий Ака­ки­е­вич начал было от­го­ва­ри­вать­ся, но все стали го­во­рить, что не­учти­во, что про­сто стыд и срам, и он уж никак не мог от­ка­зать­ся. Впро­чем, ему потом сде­ла­лось при­ят­но, когда вспом­нил, что он будет иметь чрез то слу­чай прой­тись даже и вве­че­ру в новой ши­не­ли. Этот весь день был для Ака­кия Ака­ки­е­ви­ча точно самый боль­шой тор­же­ствен­ный празд­ник. Он воз­вра­тил­ся домой в самом счаст­ли­вом рас­по­ло­же­нии духа, ски­нул ши­нель и по­ве­сил её бе­реж­но на стене, на­лю­бо­вав­шись ещё раз сук­ном и под­клад­кой, и потом на­роч­но вы­та­щил, для срав­не­нья, преж­ний капот свой, со­вер­шен­но рас­полз­ший­ся. Он взгля­нул на него, и сам даже за­сме­ял­ся: такая была далёкая раз­ни­ца! И долго ещё потом за обе­дом он всё усме­хал­ся, как толь­ко при­хо­ди­ло ему на ум по­ло­же­ние, в ко­то­ром на­хо­дил­ся капот. По­обе­дал он ве­се­ло и после обеда уж ни­че­го не писал, ни­ка­ких бумаг, а так не­множ­ко по­си­ба­рит­ство­вал на по­сте­ле, пока не по­тем­не­ло. Потом, не за­тя­ги­вая дела, одел­ся, надел на плеча ши­нель и вышел на улицу. Где имен­но жил при­гла­сив­ший чи­нов­ник, к со­жа­ле­нию, не можем ска­зать: па­мять на­чи­на­ет нам силь­но из­ме­нять, и всё, что ни есть в Пе­тер­бур­ге, все улицы и домы сли­лись и сме­ша­лись так в го­ло­ве, что весь­ма труд­но до­стать от­ту­да что-ни­будь в по­ря­доч­ном виде. Как бы то ни было, но верно, по край­ней мере, то, что чи­нов­ник жил в луч­шей части го­ро­да,  — стало быть, очень не близ­ко от Ака­кия Ака­ки­е­ви­ча. Сна­ча­ла надо было Ака­кию Ака­ки­е­ви­чу прой­ти кое-какие пу­стын­ные улицы с тощим осве­ще­ни­ем, но по мере при­бли­же­ния к квар­ти­ре чи­нов­ни­ка улицы ста­но­ви­лись живее, населённей и силь­нее осве­ще­ны. Пе­ше­хо­ды стали мель­кать чаще, на­ча­ли по­па­дать­ся и дамы, кра­си­во оде­тые, на муж­чи­нах по­па­да­лись боб­ро­вые во­рот­ни­ки, реже встре­ча­лись вань­ки с де­ре­вян­ны­ми ре­шет­ча­ты­ми сво­и­ми сан­ка­ми, уты­кан­ны­ми по­зо­ло­чен­ны­ми гвоз­доч­ка­ми,  — на­про­тив, всё по­па­да­лись ли­ха­чи в ма­ли­но­вых бар­хат­ных шап­ках, с ла­ки­ро­ван­ны­ми сан­ка­ми, с мед­ве­жьи­ми оде­я­ла­ми, и про­ле­та­ли улицу, визжа колёсами по снегу, ка­ре­ты с убран­ны­ми коз­ла­ми. Ака­кий Ака­ки­е­вич гля­дел на всё это, как на но­вость. Он уже не­сколь­ко лет не вы­хо­дил по ве­че­рам на улицу.

(Н. В. Го­голь. «Ши­нель»)