Хле­ста­ков. Да де­рев­ня, впро­чем, тоже имеет свои при­гор­ки, ру­чей­ки... Ну, ко­неч­но, кто же срав­нит с Пе­тер­бур­гом! Эх, Пе­тер­бург! что за жизнь, право! Вы, может быть, ду­ма­е­те, что я толь­ко пе­ре­пи­сы­ваю: нет, на­чаль­ник от­де­ле­ния со мной на дру­же­ской ноге. Этак уда­рит по плечу: «При­хо­ди, бра­тец, обе­дать!» Я толь­ко на две ми­ну­ты за­хо­жу в де­пар­та­мент, с тем толь­ко, чтобы ска­зать: «это вот так, это вот так!», а там уж чи­нов­ник для пись­ма, эта­кая крыса, пером толь­ко  — тр, тр... пошел пи­сать. Хо­те­ли было даже меня кол­леж­ским асес­со­ром сде­лать, да, думаю, зачем. И сто­рож летит еще на лест­ни­це за мною со щет­кою: «Поз­воль­те, Иван Алек­сан­дро­вич, я вам, го­во­рит, са­по­ги по­чи­щу». (Го­род­ни­че­му) Что вы, гос­по­да, сто­и­те? по­жа­луй­ста, са­ди­тесь!

Вме­сте.

Го­род­ни­чий. Чин такой, что еще можно по­сто­ять.

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Мы по­сто­им.

Лука Лукич. Не из­воль­те бес­по­ко­ить­ся!

Хле­ста­ков. Без чинов, прошу са­дить­ся.

Го­род­ни­чий и все са­дят­ся.

Я не люблю це­ре­мо­ний. На­про­тив, я даже ста­ра­юсь, ста­ра­юсь про­скольз­нуть не­за­мет­но. Но никак нель­зя скрыть­ся, никак нель­зя! Толь­ко выйду куда-ни­будь, уж и го­во­рят: «Вон, го­во­рят, Иван Алек­сан­дро­вич идет!» А один раз меня даже при­ня­ли за глав­но­ко­ман­ду­ю­ще­го. Сол­да­ты вы­ско­чи­ли из гаупт­вах­ты и сде­ла­ли ру­жьем. После уже офи­цер, ко­то­рый мне очень зна­ком, го­во­рит мне: «Ну, бра­тец, мы тебя со­вер­шен­но при­ня­ли за глав­но­ко­ман­ду­ю­ще­го».

Анна Ан­дре­ев­на. Ска­жи­те как!

Хле­ста­ков. С хо­ро­шень­ки­ми ак­три­са­ми зна­ком. Я ведь тоже раз­ные во­де­виль­чи­ки... Ли­те­ра­то­ров часто вижу. С Пуш­ки­ным на дру­же­ской ноге. Бы­ва­ло, часто го­во­рю ему: «Ну что, брат Пуш­кин?»  — «Да так, брат,  —  от­ве­ча­ет, бы­ва­ло,  — так как-то все...» Боль­шой ори­ги­нал.

Анна Ан­дре­ев­на. Так вы и пи­ше­те? Как это долж­но быть при­ят­но со­чи­ни­те­лю! Вы, верно, и в жур­на­лы по­ме­ща­е­те?

Хле­ста­ков. Да, и в жур­на­лы по­ме­щаю. Моих, впро­чем, много есть со­чи­не­ний. «Же­нить­ба Фи­га­ро», «Ро­берт-Дья­вол», «Норма». Уж и на­зва­ний даже не помню. И все слу­ча­ем: я не хотел пи­сать, но те­ат­раль­ная ди­рек­ция го­во­рит: «По­жа­луй­ста, бра­тец, на­пи­ши что-ни­будь». Думаю себе: «По­жа­луй, из­воль, бра­тец!» И тут же в один вечер, ка­жет­ся, все на­пи­сал, всех изу­мил. У меня лег­кость не­обык­но­вен­ная в мыс­лях. Все это, что было под име­нем ба­ро­на Брам­бе­уса, «Фре­гат На­деж­ды» и «Мос­ков­ский те­ле­граф»... все это я на­пи­сал.

Хле­ста­ков. Я, при­зна­юсь, ли­те­ра­ту­рой су­ще­ствую. У меня дом пер­вый в Пе­тер­бур­ге. Так уж и из­ве­стен: дом Ивана Алек­сан­дро­ви­ча. (Об­ра­ща­ясь ко всем) Сде­лай­те ми­лость, гос­по­да, если бу­де­те в Пе­тер­бур­ге, прошу, прошу ко мне. Я ведь тоже балы даю.

Анна Ан­дре­ев­на. Я думаю, с каким там вку­сом и ве­ли­ко­ле­пи­ем да­ют­ся балы!

Хле­ста­ков. Про­сто не го­во­ри­те. На столе, на­при­мер, арбуз  — в семь­сот руб­лей арбуз. Суп в ка­стрюль­ке прямо на па­ро­хо­де при­е­хал из Па­ри­жа, от­кро­ют крыш­ку  — пар, ко­то­ро­му по­доб­но­го нель­зя отыс­кать в при­ро­де. Я вся­кий день на балах. Там у нас и вист свой со­ста­вил­ся: ми­нистр ино­стран­ных дел, фран­цуз­ский по­слан­ник, ан­глий­ский, не­мец­кий по­слан­ник и я. И уж так умо­ришь­ся, играя, что про­сто ни на что не по­хо­же. Как взбе­жишь по лест­ни­це к себе на чет­вер­тый этаж, ска­жешь толь­ко ку­хар­ке: «На, Мавруш­ка, ши­нель...» Что ж я вру  — я и по­за­был, что живу в бель­эта­же. У меня одна лест­ни­ца стоит... А лю­бо­пыт­но взгля­нуть ко мне в пе­ред­нюю, когда я еще не проснул­ся. Графы и кня­зья тол­кут­ся и жуж­жат там, как шмели, толь­ко и слыш­но: Иной раз и ми­нистр...

Го­род­ни­чий и про­чие с ро­бо­стью вста­ют со своих сту­льев.

Мне даже на па­ке­тах пишут: «Ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство». Один раз я даже управ­лял де­пар­та­мен­том. И стран­но: ди­рек­тор уехал  — куда уехал, не­из­вест­но. Ну, на­ту­раль­но, пошли толки: как, что, кому за­нять место? Мно­гие из ге­не­ра­лов на­хо­ди­лись охот­ни­ки и бра­лись, но по­дой­дут, бы­ва­ло,  — нет, муд­ре­но. Ка­жет­ся, и легко на вид, а рас­смот­ришь  — про­сто черт возь­ми, после, видят, не­че­го де­лать,  — ко мне. И в ту же ми­ну­ту по ули­цам ку­рье­ры, ку­рье­ры... мо­же­те пред­ста­вить себе, трид­цать пять тысяч одних ку­рье­ров! Ка­ко­во по­ло­же­ние?  — я спра­ши­ваю. «Иван Алек­сан­дро­вич, сту­пай­те де­пар­та­мен­том управ­лять!» Я, при­зна­юсь, не­мно­го сму­тил­ся, вышел в ха­ла­те, хотел от­ка­зать­ся, но думаю: дой­дет до го­су­да­ря; ну да и по­служ­ной спи­сок тоже... «Из­воль­те, гос­по­да, я при­ни­маю долж­ность, я при­ни­маю, го­во­рю, так и быть, го­во­рю, я при­ни­маю, толь­ко уж у меня: ни, ни, ни! Уж у меня ухо вост­ро! уж я...» И точно: бы­ва­ло, как про­хо­жу через де­пар­та­мент,  — про­сто зем­ле­тря­се­нье, все дро­жит и тря­сет­ся, как лист.

Го­род­ни­чий и про­чие тря­сут­ся от стра­ха. Хле­ста­ков го­ря­чит­ся силь­нее.

(Н. В. Го­голь, «Ре­ви­зор»)